Вечером у нее начиналась совсем другая жизнь: обязательный визит к портнихе Нинке или маникюрше Белкиной, а иногда культпоход на танцы, что проходили в старой, заброшенной трестовской столовой. После танцев ее обычно провожал Адам, племянник Круля, преподававший в школе историю. В темной, плохо освещенной столовой его трудно было разглядеть в танцующей толчее, но Женя находила его глазами и, найдя, успокаивалась. Поначалу они стояли как чужие – каждый в своем уголке, а потом, словно сговорившись, выходили в узкий накуренный коридорчик, где Адам ласково брал ее под руку и шел провожать домой. Полчаса, проведенные на лестничной площадке возле ее дверей, считались Женькиной личной жизнью. Наталия всегда посмеивалась над этими короткими и совершенно невинными встречами. «Смотри, проворонишь парня», – говорила она, но глаза ее были почему-то грустными. А Женю все это устраивало. Она с бьющимся сердцем захлопывала дверь перед носом несколько разочарованного учителя истории, потом быстро, не зажигая света, подбегала к окну и долго смотрела вслед Адаму, медленно бредущему по пустынной дороге. И на душе ее было в эти мгновения необыкновенно хорошо и спокойно. «Дурочка, – нежно говорила Наталия, слушая ее сбивчивый рассказ о последнем свидании, – а вдруг он жениться на тебе вздумает? Ты и тогда не поцелуешь его? Мужчина ведь ласку любит…»
Нет, отчего же! Женя очень даже часто представляла себя женой Адама, но, представив, тут же и разочаровывалась. Мало того что ей придется рано вставать и готовить ему завтрак, ее страшило другое – то, чисто женское и тайное, о чем она всегда умалчивала, боясь показаться Наталии смешной. И поэтому она выдумывала те несущественные, а порой и нелепые причины, которые, по ее мнению, могли превратить совместную жизнь во что-то для нее неприятное.